Инженерный взгляд
на архитектуру

Айрат, вы по образованию инженер-строитель.
Как инженерный взгляд на мир повлиял на ваше понимание философии архитектуры? Чем конструкция отличается от идеи?

Еще Витрувий сказал, что архитектура — это польза, прочность, красота. И все,
что связано с конструкцией,
с технологиями, с материалами,
это он называл, вероятно, прочностью. А значит, это равноправная часть — наряду
с функцией и красотой. Но тем
не менее далеко не все люди, которые осмысляют архитектуру, — краеведы, искусствоведы, историки архитектуры — действительно отдают должное уважение конструкции. А вот мне мой инженерный бэкграунд позволил увидеть архитектуру в целом
и историю русской архитектуры
под другим углом. Например, обратить больше внимания на архитекторов, которые остаются
в тени, потому что они меньше работали с декором, а больше работали с конструкцией. Таким
был пионер железобетона
и замечательный мастер модерна Александр Кузнецов.

Обратите внимание на то, что инженерные сооружения обладают особенной красотой, как в случае
с работами Владимира Шухова или еще одного пионера российского железобетона Артура Лолейта.
В том, чем мы привыкли восхищаться с точки зрения декора, есть еще
и замечательные инженерные решения, как в случае со стилем модерн, который мне интересен
не столько своими растительными орнаментами, сколько тем, что в нем используются и железобетон,
и сталь, и крупные листы стекла,
и новаторские отделочные материалы вроде глазурованной керамической плитки.

МАРХИ Александр Кузнецов

Почему
не любят современную
архитектуру

Архитектура изнутри: конструкция
и смысл

Философия архитектуры
и вечные темы

В одной из лекций вы
рассуждаете о любви и ненависти
к современной архитектуре, проводя параллель с Вавилонской башней. В чем, по-вашему, заключается современный «грех»
высотного строительства?

Ваша компания «Москва глазами инженера» предлагает смотреть на здания через призму конструкций и материалов.
Какой философский смысл
вы вкладываете в смену оптики —
от созерцателя фасадов
к пониманию «внутренней кухни» здания?

Вы говорите, что архитектура — это искусство не для любования,
а для разговора со зрителем.
О чем, на ваш взгляд, говорит
с нами архитектура на глубинном, философском уровне?

Отчасти это происходит потому,
что современная архитектура активно вторгается в городское пространство. Современные
книги стоят на полках магазинов, современное искусство висит
в галереях — и если все это тебе
не нравится, ты можешь не читать
и не ходить в галереи. А здания изменяют город, и людям очень сложно смириться с изменением города.

Я это называю комплексом современника. Наши прабабушки
и прадедушки точно так же ненавидели новые здания, точно
так же пытались всеми силами
не допустить их появления. А потом пришли мы, их праправнуки, и мы
не хотим знать про эти проблемы наших предков, мы восхищаемся теми зданиями, против которых они воевали. Скорее всего, так же случится и с нами. Через сто лет наши потомки не будут знать про наши сегодняшние чувства, они просто будут восхищаться этими постройками как памятниками прекрасной эпохи, в которую жили их прабабушки и прадедушки. Такой вот вечный круговорот истории.

Как историк архитектуры ты вырабатываешь в себе привычку
к беспристрастности. Ты как будто смотришь на современную архитектуру из будущего и думаешь: ну, окей, построили здание, которое не сейчас нравится москвичам. Скорее всего, через десятилетия все будут спокойно к этому относиться или даже восхищаться,
а историки будут его изучать
и включать в свои книги. И поэтому ты перестаешь проявлять какие-то эмоции по поводу того, что происходит в Москве прямо сегодня.

Есть замечательная фраза архитектора Николая Ладовского: «Пространство, а не камень — материал архитектуры». Архитектура — это прежде всего лепка пространства, её надо понимать изнутри. Для меня
очень важно открывать здания
для человека, делать их более проницаемыми. Поэтому такой большой акцент мы делаем на попадании внутрь зданий, а не только на пешеходных или автобусных экскурсиях. Первый шаг понимания здания, проницаемости здания — это возможность заглянуть внутрь.

Первый шаг — признать, что перед тобой красивое здание. Второй
шаг — узнать, что в этом здании
жил, скажем, Чехов. Третий шаг — выяснить, что это здание построено из новаторского облицовочного кирпича, благодаря которому появляется целое направление
в архитектуре второй половины
XIX века под названием «кирпичный стиль». И этот кирпичный стиль
в существенной степени
создается даже не архитекторами,
а выпускниками инженерных институтов, которые в это время активно развиваются в России. Вот это уже разговор про предметность, про то, как и кем построен тот город и та страна, в которой ты живешь.

Второй шаг — это когда ты рентгеновским зрением заглядываешь за декор и облицовку
и видишь там конструкции, материалы, технологии. Ты лучше понимаешь, как устроен мир, ты понимаешь ту материальную среду, которая тебя окружает. Это для меня тоже очень важно. Потому что часто люди, особенно россияне, живут
в виртуальном пространстве, потому что мы нация логоцентричная, то есть мы все понимаем через литературу. Многие люди знают, кто в здании жил, а это уже сюжет, это история здания, но при этом не знают, из какого материала это здание построено.
Это тоже хорошо, это лучше, чем если бы они вообще ничего не знали.

Как и любое искусство, архитектура говорит о вечных темах: о Боге, власти, личности, душе. Но ее словарь во многом складывается из архитектуры прошлых эпох. Поэтому она постоянно обращается к ордеру, готике, романике, Египту, Вавилону, русскому средневековью.

Архитектура почти всегда
вступает в диалог с историей —
и собственной, и историей культуры в целом. Через эту историко-архитектурную азбуку она говорит
и о современных, и о вечных темах — тех же, к которым обращаются живопись, литература или музыка.

Это, наверное, и есть
то самое философское
измерение, о котором вы спрашиваете.

Памятник III Интернационалу (Башня Татлина), Дворец Советов, горизонтальный небоскрёб Эль Лисицкого — проекты, так и не воплощённые в реальности

Дворец пионеров
на Воробьевых горах, на заднем плане — главное здание МГУ /
Государственный Кремлевский дворец / «Дом Патриарха»
на Малой Бронной.

Сохранение наследия:
закон и диалог

Неомодернизм и идеология
городов

Вы читаете лекции
об архитектурных утопиях XX века. Чему эти смелые, но часто нереализованные проекты могут научить нас сегодня, в эпоху прагматизма?

Архитектурные утопии: уроки сегодня

Вы читаете лекции об архитектурных утопиях XX века. Чему эти смелые, но часто нереализованные проекты могут научить нас сегодня, в эпоху прагматизма?

Постмодернизм и китч
в архитектуре

Постмодернизм в архитектуре — это ирония над прошлым или поиск нового языка? И какова философская ценность «местного кича»?

Вы много времени уделяете сохранению наследия.
В чем заключается философская дилемма: сохранить старое здание, которое является «памятью места», или построить
новое, отвечающее духу времени?

Почему не ценят московский модернизм

Вы подсчитали, что в Москве лишь 1,1% объектов культурного наследия относится к эпохе советского модернизма. Почему мы так избирательно подходим к своей истории и так сложно признаем ценность недавнего прошлого?

Последние 10–15 лет — это эпоха неомодернизма, то есть возврата к ценностям модернизма. А что это за ценности? Равенство, доступность, прозрачность. Экономичность, функциональность. Прогресс, отказ от копирования исторических форм.

Они должны как раз научить нас тому, что нельзя быть только прагматиками, что нужно обязательно оставлять пространство для мечты, поиска, фантазии. Именно это дает энергию обществу и искусству.

Постмодернизм в архитектуре —
это и ирония над прошлым, и поиск нового языка. Постмодернизм, как
и всякое явление в искусстве,
ищет новый язык. Даже если он обращается к прошлому — это не копирование, а переосмысление прошлого. Ирония в нем, конечно, тоже есть. Ирония — это одна из букв архитектурной азбуки постмодернизма.

А ценность китча в том, что архитектура, как и всякое искусство, может и должна приносить нам разные эмоции. Кто сказал,
что архитектор не может иронизировать, смеяться, играть, эпатировать? Это все яркие чувства, составляющие эмоциональную палитру человека. Пусть будут здания, которые размышляют о Боге и власти, но пусть будут и здания, которые шутят и эпатируют нас.

Здесь никакой дилеммы нет. Есть такое понятие — объект культурного наследия. Они охраняются по закону. Обратите внимание: какие здания поставить на охрану, выбирает
не государство, а общество. Каждый из вас может подать заявление, чтобы здание, которое он считает ценным, поставили на охрану.

Если общество и государство признают здание объектом культурного наследия, они берут на себя обязательство сохранить его навсегда. А вот те здания, которым такой статус не присвоен, мы можем сносить и строить что-то новое на их месте.

Это в теории. А в реальности
земля и недвижимость — настолько ценные ресурсы, что вокруг
них идет непрерывная борьба. Градозащитники, искусствоведы, краеведы, да и вообще ответственные граждане хотят сохранить больше. Однако есть предприниматели, которые хотят строить и продавать, власть, которая хочет развивать экономику и получать налоги.
Это естественный процесс.

Для меня важно, чтобы существовали инструменты диалога и достижения консенсуса. Первый инструмент — это закон. Меня удручает, когда
мы пытаемся переписать закон.
За последнее время вышло несколько законов, которые меняют многие фундаментальные нормы, предусмотренные в законодательстве нулевых годов. Из московского реестра вычеркнули более полутора тысяч ОКН, по всей стране отменили государственную историко-культурную экспертизу,
разрешили субъектам Федерации самостоятельно снимать здание
с охраны.

Это может быть выгодно с точки зрения экономики (и то только
в короткой перспективе), но это неправильно с точки зрения совести. А мне кажется, совесть должна всегда идти впереди экономики.
Ведь деньги нужны не сами по себе,
а для увеличения общественного блага. А значит, нельзя жертвовать благом ради сиюминутной выработки денег.

Для того чтобы увидеть большое, нужна дистанция. Люди, как правило, не ценят то, что происходит при них или происходило совсем недавно. Они начинают ценить это, когда пройдет 50, 100 лет. И чем больше срок, тем больше мы это ценим.
Увы, но это принцип человеческого сознания.

А с модернизмом есть еще одна трудность. Архитектура модернизма — архитектура не декоративная и не риторическая. Это архитектура чистой формы, линии, пространства, материала. Требуется очень большая насмотренность, чтобы такую архитектуру понимать. И это вдвойне усложняет позицию модернизма. Во-первых, он был построен слишком недавно, поэтому люди его не ценят. Во-вторых, это сложный художественный язык, поэтому люди его мало понимают. И в-третьих, он отягощен ассоциациями вроде «эпохи застоя». Слава богу, подрастают поколения,
у которых нет «позднесоветской травмы», которые смотрят на архитектуру модернизма как на предмет ностальгии и на памятник интересной эпохи в истории своей страны.

Сталинская высотка /
Особняк Рябушинского /
Шуховская башня на Шаболовке

ТЦ «Наутилус», Никольская, 25 /
«Дом-яйцо», ул. Машкова, 1/11

Как научиться читать город
и мир

Вы называете себя просветителем. Какова главная цель вашей просветительской миссии — научить людей «читать» город
или изменить их отношение к миру?

Как узнавание рождает любовь к архитектуре

«Чем больше ты что-то узнаешь,
тем больше ты это начинаешь любить». Как этот принцип
работает в архитектуре и можно
ли его применить к другим сферам жизни?

Музей как философский манифест

Если бы у вас была возможность построить здание, которое стало бы философским манифестом вашего поколения, — каким бы оно было?

Рабочая философия:
фокус и слово

Ваша рабочая философия?

У меня есть пирамида того, что должен делать экскурсовод и вообще просветитель. Первое — это показать человеку мир, который его окружает. Но показать — не значит просто указать пальцем. Показать — значит научить человека читать тот материальный мир, которые его окружает: фасад, стиль, конструкцию, технологию, устройство города.

Второе — быть проводником в мире информации. Сегодня ее очень много. Просветитель должен эту информацию грамотно отбирать, структурировать, художественно оформлять.

Третье — прививать гуманистические ценности, например, патриотизм, гражданскую ответственность, ценность наследия.

Но основа этой пирамиды —
это развитие у человека когнитивных навыков и качеств, таких как любопытство, наблюдательность, аналитическое и критическое мышление. Город для меня является
лишь методическим пособием,
на котором ты тренируешь свои навыки и качества, а дальше распространяешь их на всю
свою жизнь.

Давайте я расскажу про свой личный путь в понимании архитектуры.
Когда я начинал заниматься историей архитектуры, я любил почти исключительно авангард. А потом
я подумал, интересно, откуда взялся авангард? Незадолго до авангарда
в мире господствовал модерн. Когда я стал разбираться в модерне, я его полюбил. А что вышло из авангарда? Ага, постконструктивизм 1930-х.
Стал разбираться в нем, полюбил
и его. Вслед за этим я решил разобраться с модернизмом.
И его тоже полюбил. Наконец,
стал изучать современную архитектуру — и полюбил и ее тоже. И это при том, что изначально, 15 лет назад, я к современной российской архитектуре относился пренебрежительно. Вот так через узнавание ты не можешь не влюбиться в художника, стиль или эпоху.

Я, конечно, не архитектор, а историк архитектуры — я изучаю архитекторов. Но когда ты чем-то долго занимаешься, неизбежно думаешь: а что, если бы я тоже?

В каком-то идеальном мире я хотел бы спроектировать музей.
Это такой жанр, в котором много пространства для творчества. Музей
в существенной степени должен быть зданием про образ, идею, знак, метафору. Такое очень литературное здание, литературная архитектура, если хотите.

Я стараюсь придерживаться трёх принципов.

Во-первых, тайм-менеджмент. Здесь я стараюсь поступать так же, как один из моих героев — Владимир Шухов. Первую половину дня оставляю для дел, которые требуют внимания, фокусировки и большой умственной энергии, пока она ещё есть.

В это время занимаюсь
творческими задачами — например, разрабатываю экскурсии и лекции, — или стратегическими: думаю над планами на будущий год. А на вторую половину дня стараюсь ставить всё
более суетное, на что требуется меньше сил: встречи, созвоны, переписку.

Во-вторых, стараюсь максимально выстраивать отношения с коллегами, делегировать, давать людям больше ответственности и самостоятельности. Мне ближе роль стратега: определять направление, идеологию, обозначать ключевые задачи, а коллегам давать возможность самим решать, как именно их реализовывать.
Это, наверное, довольно очевидная и распространённая вещь, но для меня она важна.

И в-третьих — ответственность. Перед клиентом, партнёром, контрагентом, сотрудником. Тут принцип простой: всегда держать данное слово, даже если ради этого придётся уйти в минус.

РФ | ИНТЕРВЬЮ

30 сентября 2026 г.

Айрат Багаутдинов

Беседу вела

Татьяна Курасова